Печорин знакомый и незнакомый

Виртуальная справочная служба (Российская национальная библиотека)

печорин знакомый и незнакомый

Но десять лет назад критик и литературовед А.М. Марченко опубликовала статью «Печорин: знакомый и незнакомый», в которой смело отвергла. Там в статье Аллы Марченко «Печорин: знакомый и незнакомый» цитировался фрагмент чернового наброска портрета Печорина, который не вошёл в. Седина Е.В. Система ценностей Печорина («Герой нашего времени» М.Ю. Марченко А.М. Печорин: знакомый и незнакомый: М.Ю. Лермонтов.

Всё в Печорине противопоставлено. В черновом варианте портрета Печорина автор сравнивает своего героя с тигром. Печорин несёт по жизни зло, рядом с ним всегда есть жертва. Почему Лермонтов не ввёл этот фрагмент в текст? А может быть Печорин и не грустит вовсе, когда причиняет другим боль?

Главная сцена в повести- это встреча М. Заполните таблицу, которая поможет понять состояние героев, их переживания. Равнодушный ко всему на свете, в том числе и собственной судьбе, он не может спокойно вынести этого не прощенного им самому себе упрека, как не может спокойно вспоминать историю с Бэлой в беседе за фазаном и кахетинским с Максимом Максимычем! Печорин знает, что встреча со стариком не развеет его скуки, а горечь лишь усилит, и потому избегает непростых объяснений. Он боится воскресить прежнюю боль.

Из-за того, чтобы не обеспокоить себя воспоминаниями, он так холоден со стариком, который был ему близким человеком; чтобы уберечь от боли свою душу, он, не задумываясь, ранит чужую Слайд 29 Ребята, перед вами иллюстрация Н.

Прочитайте фрагмент текста, соответствующий. И все-таки кого нам больше жаль — Максима Максимыча или Печорина? Образ Максима Максимыча В небольшом по объему произведении автор сумел воссоздать неповторимый образ Максима Максимыча — человека простодушного и доброго, верного своим привязанностям.

печорин знакомый и незнакомый

Он способен на глубокие и сильные чувства, и при этом у него есть самообладание. Это, по мнению В. Такие люди - редкость, и дружба с ними - это счастье.

Печорин встретился с таким человеком и — прошел мимо. До какой же степени надо разочароваться в людях, утратить интерес к жизни, чтобы это произошло! Образ Печорина Рассмотрим происшедшее с. Обида его привычно выливается в стариковское ворчанье на новый век. Он не может понять истинных причин поведения Печорина и объясняет по-своему текст. Понимаем ли мы его чувства? В России все было иным — и в политическом, и в общественном, и в литературном отношениях, но и ей нужны были "горькие лекарства" и "едкие истины", и ей для нравственного и культурного возмужания необходима была "малая субъективность" правды, так, во всяком случае, полагал Лермонтов.

К исключенному из основного текста варианту мы еще вернемся, а пока вглядимся в Портрет. Прежде всего, он сделан так, что беглый и скорый, а также очарованный или готовый очароваться женский взгляд невольно отмечает то, что, пользуясь формулировкой Лермонтова, является "одеждой лести": Настойчиво предупредив, что читатель не должен относиться к заключениям портретиста слепо, Лермонтов как бы предполагает это не только не противоречит замыслу, а входит в него множественность мнений — ни Бальзак, ни Стендаль, а уж Лафатер и подавно такой свободы не дозволяли.

Больше того, и Бальзак и Стендаль, хотя и отказались от той сверхзадачи, какой была подчинена деятельность Лафатера — пастора, проповедника, просветителя. Лермонтов идет дальше и глубже: Но природа допустила оплошность. Душа, заключенная в совершенной оболочке, оказалась зараженной классической русской хворью: В черновике сказано прямо: Отказавшись от слишком уж открытого разъяснения своего отношения к герою романа, мотив "лени" — не физической, а душевной — Лермонтов из текста не изъял. Походка Печорина не только небрежна, но и ленива; его поза, когда он присел на скамью, выразила "какую-то нервическую слабость"; его взгляд равнодушно спокоен.

И все это при скором обращении крови и крепком телосложении! Словом, то же противоречие, что и в "Думе": Что еще можно вычитать из Портрета, предложенного нам в качестве ключа к загадке современного человека? Во внешности Григория Александровича — при переводе его тем же чином и статусом из петербургского "Княгиня Лиговская" в кавказский вариант обыкновенной русской истории — произошли разительные перемены. Портрет героя в "Княгине Лиговской" — практически автопортрет, хотя, может быть, слегка и "польщенный".

В новом варианте нет почти нет сходства с автором. Новый Печорин белокур, строен, изящен, и сделано это не только для того, чтобы предупредить подозрение — будто сочинитель нарисовал свой портрет. Писать с себя человека, принадлежащего толпе, Лермонтов, последователь Лафатера, естественно, не мог, потребовалась иная "модель". О том, что даже предварительный эскиз снимался с другого оригинала, свидетельствует, кстати, первый же мазок к Портрету: То же мы видим и в "Герое…".

печорин знакомый и незнакомый

Все только и говорят что о Печорине, но никто не говорит об нем истины; все ежедневно встречают его, им шумно занимается весь Пятигорск в течение целого лета, и тем не менее его не знает никто, в том числе и он. Единственный, кто прикоснулся к тайне, — это автор Портрета, но и он лишь прикоснулся, только намекнул, что загадка, заключающая в себе "глубокий нравственный смысл", может быть, имеет "разрешение"!

Продолжим же разгадывание Портрета. На лице главного героя "Княгини Лиговской", как мы помним, последователи Лафатера, по убеждению автора, могли прочитать и "глубокие следы прошедшего", и "чудные обещания будущности". На лице Печорина кавказского также читаются следы прошедшего: Ведь даже его путешествие в Персию, равно как и смерть по дороге из Персии, не имеет никакого отношения к "катастрофе, среди которой погиб Грибоедов"; это очередная "гремушка", "цацка", дорогая и престижная игрушка для так и не ставшего мужчиной "беленького мальчика"!

Подозрительна уже легкость, с какой не служащий ни по какому ведомству Григорий Александрович получает столь дефицитную подорожную! Ведь нам доподлинно известно, сколько усилий требовалось самому Пушкину, дабы удостоиться высочайшего соизволения на "перемену мест", даже в пределах отечества. И Лермонтов, увы, так и не попал в азиатскую экспедицию "Я уже составлял планы ехать в Мекку, в Персию и проч.

печорин знакомый и незнакомый

А ведь не скуки ради его туда тянуло — он задумал поэтический цикл "Восток"! Пришлось собирать этот "восток" по крохам, по частям из восточных вкраплений в пеструю мозаику кавказского общежития. Но то, что недоступно Пушкину и Лермонтову, без всякого труда, запросто дается Печорину!

Персия в скитальческой судьбе Печорина — не более чем модное поветрие, — подтверждает, кстати, и сильно нашумевший в свое время роман Е. Хамар—Дабанова "Проделки на Кавказе". В отличие от главного положительного героя "Проделок…" Александра Пустогородова тип идеального, ермоловского закала кавказского офицераПустогородов—младший, проказник, капризник и убежденный эгоист, приехав от скуки на Северный Кавказ и убедившись, что здешняя жизнь, суровая и простая, ему не по вкусу, скорехонько уезжает куда-то вообще в Персию, причем так же, как и Печорин, не в какой-нибудь там тележке, на перекладных, а "будучи снабжен всем необходимым для путешествия по той стране".

Лачинова, его предполагаемый автор, жена генерал—интенданта Кавказской Линии, была лично знакома с Михаилом Юрьевичем.

Однако ни одной серьезной работы, сделавшей хотя бы попытку понять, зачем понадобилось Е. Хамар—Дабанову повторять, переиначивать, дополнять изложенное в "Герое…", не появилось до сих пор. Хамар—Дабанов — красивая и молодая генеральша или старший брат ее мужа Евдоким Емельянович Лачинов, любимец Ермолова и один из талантливейших выпускников знаменитой муравьевской школы колонновожатых, сосланный на Кавказ за прикосновенность к декабристскому обществу "Священная артель", — совпадения эти не случайны и чисто литературной игрой в "размену чувств и мыслей" их не объяснишь.

Возьмите хотя бы портрет Пустогородова-младшего — Николаши. Он словно специально написан так, чтобы читатели "Проделок на Кавказе" узнали в нем человека печоринского типа, может быть, в несколько упрощенном варианте: Он был белокур и имел взгляд, словно подернутый туманом. Бледность лица и губ доказывала, как рано он предался страстям, насыщая их обманами. Но вид его имел всю прелесть и нравился женщинам". В столь сложносоставном контексте даже улыбка Печорина, в которой было "что-то детское", свидетельствует не столько о простодушии, сколько о нед о зрелости души, об ее инфантильности, об отсутствии интересов, приличных не мальчику, а мужчине в поре первой, тридцатилетней возмужалости.

Но главное, конечно, глаза, фосфорическое их сияние из-под полуопущенных ресниц — знак демонизма. Но это для дам, для нежных читательниц, тех, что, вальсируя с автором "Демона", уверяли, будто могут полюбить это фантастическое существо, то есть для тех, кто смотрит, но не способен увидеть. А сам портретист, прикрывшись маскарадной "полумаской" и вроде бы участвуя в общей Игре, наносит еще один "разоблачительный удар": Отсутствие воображения, а значит, активного творческого и поэтического начала— вот корень "разности" между Лермонтовым и Печориным!

В отличие от Печорина, Лермонтов эту "разность" держит как бы "в уме". Для правильного понимания нравственной цели романа нельзя забывать и о том, что портрет Печорина не первая, а вторая часть "диптиха" и, следовательно, его надо рассматривать еще и в паре, в сравнении со сделанным той же рукой портретом его антипода— Максима Максимыча: На нем был офицерский сертук без эполет и черкесская мохнатая шапка. Он казался лет пятидесяти; смуглый цвет лица его показывал, что оно давно знакомо с закавказским солнцем, и преждевременно поседевшие усы не соответствовали его твердой походке и бодрому виду".

Портреты и написаны, и вставлены в повествование так, чтобы мы сами, без авторской указки, разглядели и осознали их контрастность. Бледная и худая рука Печорин — смуглый цвет лица Максим Максимыч. Небрежная и ленивая походка Печорин — твердая походка Максим Максимыч. Нервическая слабость Печорин — бодрый вид Максим Максимыч.

Портрет набросан словно бы с натуры и на обобщение, похоже, не претендует, а между тем автор имеет в виду не конкретное характеристическое лицо, а создает тип, путем соединения добродетелей целого поколения, что подтверждают все те же "Проделки на Кавказе", точнее, образ Пустогородова—старшего, чей характер и взгляды сложились в "первобытный" период кавказской войны, когда Кавказ еще был страной изгнания, где "молча действовали, сражались и умирали какие-то никому не известные Максимы Максимычи, довольствовавшиеся самою скудною обстановкою".

В главных опорных чертах характеристика Александра Пустогородова совпадает с характеристикой Максима Максимыча: Максим Максимыч по наивности и простодушию полагает, что год жизни в забытой богом крепости да трагическая история Бэлы навеки связали его с Печориным. Но это точка зрения максимов максимычей, николаши — печорины на сей счет иного мнения: Привыкший уважать людей по богатству, по наружному блеску, по почестям, он не мог ценить этих простых, безвестных людей, проводящих жизнь в добродетелях без тщеславия, в доблестях без суетности.

В его глазах никакой цены не имела жизнь этих людей, жизнь без блеска, соединенная с трудами, с ежечасными опасностями, с забвением собственных выгод. Эти простые стоические нравы казались ему невежеством. Ему не приходило и на ум, что уменье обманывать скуку, не предаваться порочным страстям в такой безотрадной, безвестной глуши — есть уже великая добродетель, нравственный подвиг, заслуживающий полное уважение человека мыслящего".

Лермонтов от столь высоких слов применительно к Максиму Максимычу воздерживается; однако вряд ли является всего лишь бытовой реалией такая вот сценка из "Бэлы": Я дал себе заклятье. Когда я еще был подпоручиком, раз, знаете, мы подгуляли между собою, а ночью сделалась тревога; вот мы и вышли перед фрунт навеселе, да уж и досталось нам, как Алексей Петрович узнал: Оно и точно, другой раз целый год живешь, никого не видишь, да как тут еще водка — пропадший человек".

Но вернемся к портрету Печорина. Вдобавок ко всем своим замечательным наблюдениям портретист точно фиксирует социальный статус "натуры". Максим Максимыч в "Бэле" хотя и упоминает вскользь, что Григорий Александрович — человек, "должно быть, богатый", на этом вопросе не сосредоточивается, и это естественно, поскольку в условиях пограничной кавказской крепости богатство Печорина выдают разве что "разные дорогие вещицы".

Дипломатично обходит это немаловажное обстоятельство и сам Журнал, а вот благодаря Портрету оно становится явным. Сертучок хотя и запыленный, но белье — ослепительно чистое, перчатки запачканы, зато сшиты специально по его маленькой аристократической руке.

А как играет здесь гранями разных смыслов слово "порядочный"! В известном письме Св. Лермонтов сообщает, что за хребтом Кавказа много хороших ребят: Применительно к Печорину, в контексте Портрета, ослепительно чистое белье, изобличающее "привычки порядочного человека", и в самом деле изобличает: Особенно если мы припомним, как мало следил за безупречностью своего мундира сам Лермонтов, вызывая не только недоумение, но и куда более сильные неприязненные чувства у тех, кто привык воевать в ослепительно чистом белье.

Так, Лев Россильон, подполковник Генерального штаба, встречавшийся с Михаилом Юрьевичем в боевой обстановке, признавался впоследствии, что поэт был "противен" ему "необычною своею неопрятностью": Впрочем, добавляет все-таки Россильон, это было на Кавказе "в обычае".

Итак, те, тифлисские, ребята порядочны в истинном значении слова, а Печорин лишь в том смысле, какой вкладывает в это понятие "свет". Вчитавшись в Портрет, мы начинаем иначе воспринимать и предпосланные ему в той же главке яркие и многозначительные подробности: Но главная подробность — вид важного лакея: Изобретенное Лермонтовым "орудие" на мгновение перестает быть "почти невидимым", но нанесенный им удар столь стремителен, что, если бы не Портрет, где это мгновение остановлено, мы бы, наверное, могли и не заметить, насколько выпад на иронической рапире смертелен для репутации героя, в самых недостатках которого, убежденные авторитетом Белинского, со школьных лет привыкли видеть "что-то великое"!

Даже загадка странностей Григория Александровича, приводящая в такое недоумение доброго Максима Максимыча "Да—с, с большими был странностями"разрешается здесь, в Портрете, самым невыгодным для Печорина образом причем именно так, как обещано в Предисловии — под прикрытием лести: Казалось бы, портретист делает своей модели комплимент, но это лишь дипломатическая уловка, скрывающая насмешку. В отличие от своего тезки, Печорин кавказский создан для света и чтобы нравиться в свете, тогда как его "предшественник", герой "Княгини Лиговской", должен смириться с тем, что он в свете не может нравиться, несмотря на истинную, а не кажущуюся оригинальность, "ибо свет не терпит в своем кругу ничего сильного, потрясающего, ничего, что бы могло обличить характер и волю".

А вот Печорина—второго не только терпит… Стало быть… Как человек истинно светский, Печорин — большой знаток капризов моды: Так, в его горском костюме, специально, видимо, заказанном для верховой езды на кабардинский лад, — ни одной погрешности; даже мех на шапке — не слишком длинный и не слишком короткий, а именно такой, как.

печорин знакомый и незнакомый

Встретив впервые мать и дочь Лиговских и даже толком не разглядев их лиц, он, однако же, отмечает, что одеты они по строгим правилам лучшего вкуса: Такая строгость в конце —х была, действительно, самым последним "зигзагом" моды.

Дамы попроще одевались куда богаче и эффектнее: Элегантной "скромности" еще предстояло завоевать сердца модниц; она войдет в обычай лишь в следующем десятилетии, когда даже великосветские щеголихи почти перестанут носить украшения, ну, разве что самые простенькие: Острый взгляд Печорина, вмиг оценивший изысканный цвет обувки московской барышни, выдает в нем, кстати, не только доку по части модных веяний, но и прилежного читателя французских книжных новинок.

Ботинки couleur puce — это ведь почти цитата из бальзаковской "Гризетки, ставшей дамой": Никак нельзя забывать и о том, что Лермонтов обращался к публике, которой в общих чертах была известна и обстановка на Кавказском фронте, и история "вечной", почти "столетней" войны. Да, конечно, война длилась долго, так долго, что к ней успели привыкнуть, и потому уже считалась как бы и естественной принадлежностью края, и чем-то вроде "практической школы военного искусства". И те, кого происходящее лично не касалось, и в самом деле редко задавались вопросом, ради чего же ведется кавказская кампания.

Тем более, что официальные сообщения были парадны, а самый читаемый беллетрист, Бестужев—Марлинский, описывал Кавказ как "обетованную страну для всех пылких сердец, для всех непонятых и демонических натур".

Однако, кроме официально—правительственных и литературно—романтических, существовали и иные источники информации — неофициальные: Не было, наверное, в России ни одного большого "дворянского гнезда", в семейном архиве которого не хранились бы письма или записки слетавших за Хребет "птенцов". Это из нашего далека противоположность, антиподность и образов, и сущностей Печорина и Максима Максимыча воспринимается обобщенно — как отражение драматических отношений между критически мыслящей личностью и непосредственно—патриархальным сознанием.

Для первых читателей "Героя нашего времени" их парный портрет был еще и родом дагерротипа, запечатлевшего русских кавказцев двух контрастных периодов войны — ермоловского и постермоловского. И "Спор", и "Мцыри", и задуманный роман "Я выработал уже план двух романов, одного — из времен смертельного боя двух великих наций… другого — из Кавказской жизни, с Тифлисом при Ермолове, его диктатурой и кровавым усмирением Кавказа" не дают права даже предполагать, что Михаил Юрьевич идеализировал "седого генерала".

Однако для нашего сюжета очень важно, за давностию лет, не упустить из вида вот какую тон—кость. В числе причин, вызвавших Высочайшее неудовольствие деятельностью Ермолова, было "чрезмерное его влияние на туземное население". Может показаться невероятным, но в канун первого безермоловского —го русско—кавказского года тифлисские уличные мальчишки распевали вот какую песенку: Жаль, что Ермолов сменился — у народа сердце испортилось".

Максим Максимыч с гордостью сообщает, что был отмечен Ермоловым: Во—первых, и сам "проконсул Кавказа" так прозвал Ермолова великий князь Константин Павлович проявлял крайнюю осмотрительность при раздаче отличий.

Во—вторых, и в Зимнем, судя по существующей литературе, отношение к Ермолову и в дониколаевскую пору было недоверчивое, отчего и представление к наградам, и производство, от него исходившие, встречали противодействие. Был Алексей Петрович также невероятно, до скупости, бережлив в расходовании казенных средств.

При Паскевиче казна словно бы прохудилась — посыпались и деньги, и награды. Первым был отличен сам командующий: Г енерал—адъютанту потребовалась соответствующая свита.

печорин знакомый и незнакомый

Впрочем, свиту он привез заранее, равно как и мастеров сочинять блистательные реляции, в ответ на которые и хлынули не менее блистательные "отличия", включая раззолоченные флигель—адъютантские аксельбанты.

В результате всех этих перемен изменилось и отношение к службе в "колониальных" войсках Из "страны изгнания" Кавказ превратился в страну, дающую "способы" сделать быструю военную карьеру — без особых усилий и "пожертвований".

Идеи для проверки знаний текста

Годичная командировка на Кавказ стала считаться в гвардейской среде чем—то вроде крупного выигрыша на балу удачи.

Вот что пишет М. Многие молодые люди переходили служить на Кавказ. Гвардейцы хлопотали, чтобы попасть в число охотников, которые ежегодно отправлялись по одному от каждого полка на Кавказ и отличались там превосходною храбростью, а некоторые и такою отвагою, которая удивляла даже закаленных в бою старых кавказских воинов". Печорин к числу счастливчиков—добровольных охотников—не относится. Иначе княгиня Лиговская не стала бы вспоминать, что нынешнее положение Григория Александровича незавидно.

Судя по этой подробности, Печорин, как и Лермонтов, переведен из столичного гвардейского полка в армейский с понижением в чине. Первоначально, как видно из черновика, Лермонтов намеревался сослать своего героя на Кавказ за типичное для человека толпы преступление — дуэль, и даже "страшную" "Ей наверное расскажут страшную картину дуэли".

Однако уже в черновике, хотя это дневниковая запись, эпитет "страшная" словно бы взят в невидимые кавычки: Печорин передает мнение толпы: От этого намерения романист отказался, заменив черновой вариант дуэль неопределенным: По традиции считается, что история Григория Александровича имела, как и история самого Лермонтова, политический оттенок. Между тем в беловом тексте романа у слова "история" есть синоним, подобное предположение отвергающий.

Доктор Вернер, передавая Печорину подробности приема у Лиговских, произносит следующую фразу: Важно не только само слово, но и реакция на него; реакция и уточняет характер "истории": Скорее всего, если уж отыскивать аналогии, история Печорина мыслилась похожей на похождения, скажем, князя Звездича в "Маскараде" или, допустим, другого князя, вполне реального — Сергея Трубецкого. В начале —го величайший романист мира Случай сочинил для увеселения светской публики блистательно—скандальный роман: Николай Павлович Романов, в приказном порядке, точнее, собственноручно, в дворцовой церкви, "не спросясь" ни самого жениха, ни его вельможных родныхобвенчал кавалергарда Трубецкого и девицу Екатерину Мусину—Пушкину, фрейлину императрицы, которую этот "знаменитый и высокоодаренный проказник" ненароком "обрюхатил".

В знак протеста Трубецкой— "по вольности дворянской", игнорируя находящуюся в интересном положении молодую жену, вел демонстративно холостой образ жизни. Кончилось, разумеется, Кавказом… В конце —го, то есть как раз в то самое время, когда цепь кавказских лермонтовских повестей завязывалась в роман, напроказивший кавалергард был переведен на Линию и прикомандирован к Гребенскому казачьему полку.

Брак вдогонку и поневоле и в самом деле наделал много шума, и не только в Петербурге. Но если растушевать отдельные, слишком уж пикантные подробности, да еще и присыпать их "солью светской злости", о похождениях подобного рода вполне можно было потолковать и в гостиной, даже в присутствии молоденькой дочери!.

Итак, история, перебросившая фаворита судьбы за хребет Кавказа, во—первых, романтическая — из тех, что особенно нравятся женщинам светским; иначе какой смысл Григорию Александровичу так уж стараться, чтобы она дошла до Лиговских? Во—вторых, хотя и неясно, сам ли Печорин был вынужден, в результате нежелательного шума, проситься на Кавказ, или ему предложили переждать шум в краях, от столицы удаленных, ясно, что перемещение в сторону южную для него лишь временное затруднение.

О том, что история Печорина не политическая, свидетельствует и еще одна обмолвка в рассуждениях матери Мери: Не лишнее, в связи с этим предположением, напомнить, что мать Натальи Николаевны Гончаровой прежде, чем дать согласие на брак, потребовала от Пушкина, выражаясь нынешним языком, справку о политической благонадежности, и Александру Сергеевичу скрепя сердце пришлось, увы, обратиться на "сей счет" к Бенкендорфу.

Княгиня Лиговская, женщина опытная, рассчитала правильно: Согласно совершенно справедливому, на мой взгляд, предположению Я. Как и Нижегородский драгунский, полк считался привилегированным, парадным род кавказской гвардии, где по традиции служила грузинская знать. Вскоре, впрочем, и эта полу ссылка для Печорина кончилась. Он был возвращен в Россию, получил отставку и даже, как я уже упоминала, высочайшее разрешение на путешествие в Персию.

Белкина Вера | Идеи для проверки знаний текста | Журнал «Литература» № 4/

Нам все эти подробности мало что проясняют, однако в лермонтовские времена они были куда более красноречивыми. Так, один из героев "Проделок на Кавказе", старший из братьев Пустогородовых, Александр, говорит: Увы, и этого нет в романе. Как явствует из записки доктора Вернера сразу после дуэливсе уверены: Береженого, однако, бог бережет! Сочтя предупреждение того же Вернера: О том, что и из Петербурга Печорин не сослан, а переведен, говорят и маршруты его кавказских странствий: Правда, и сам Лермонтов приехал в назначенный ему Нижегородский драгунский полк уже после того, как "вышло прощение", то есть после перевода в гвардию.

Но то — Лермонтов, которому помогало и потворствовало тогдашнее кавказское военное начальство, начиная от командующего Левым флангом А. Вельяминова и кончая самим бароном Розеном.

У Розена, конечно, не было особых причин дозволять для опального поручика какие-либо исключения, но вмешался Вл. Вольховский его начштабаоднокашник Пушкина по лицею, считавший делом чести помочь пострадавшему за Пушкина.

У Печорина неформальных прав на послабления нет, как не было их и у остальных "охотников" за сильными впечатлениями, однако ведет он себя так, как вели себя именно эти "залетные птицы" "петербургские слетки" — так сказано в "Герое…": Вейденбаум, этих "слетков", или "гостей", или "охотников", коренные кавказские служаки называли "фазанами". Чтобы оценить по достоинству меткость метафоры, надо, наверное, представить себе, как выглядела весной, в разгар их "перелета", столица Северного Кавказа, когда и на грязных ставропольских улочках, и за табльдотом у командующего Кавказской Линией и Черноморией, и в единственной сносной городской гостинице у Найтаки сходились мундиры всей русской армии, начиная от столичных, гвардейских, и кончая линейными.

На фоне побуревшего темно—зеленого сюртук и выгоревшего светло—голубого погоны гвардейская экипировка смотрелась вызывающе, не по месту и назначению. Особенно бросались в глаза лейб—гусары: Так похож, что казалось: А уж про стайку молодых фазанов—слегков и говорить нечего: Впрочем, обыгрывалось не одно лишь внешнее сходство.

В недавно опубликованной работе о Грибоедове "Мы молоды и верим в рай" Н. Эйдельман цитирует фехтовальный выпад Бестужева—Марлинского, нацеленный в петербургских "слетков", правда, более раннего, еще грибоедовской поры "выводка": Самые искательные выучивались плясать лезгинку — но далее этого ни зерна.

В России я встретился с одним заслуженным штаб—офицером, который на все мои расспросы о Грузии, в которой терся лет двенадцать, умел только отвечать, что там очень дешевы фазаны". В очерке "Кавказец" Лермонтов как характеристическую черту армейца "первобытного периода" отмечает отсутствие кулинарной изобретательности — "возит с собой только чайник, и редко на его бивачном огне варятся щи".

В этом плане Максим Максимыч оказывается почему-то исключением. Причем обнаруживается это не. При первой встрече, как мы помним, у него при себе нет даже чайника, чаем угощает его странствующий и записывающий офицер "Я пригласил своего спутника выпить вместе стакан чая, ибо со мной был чугунный чайник". Зато в следующей главе "Максим Максимыч"а ее действие происходит спустя всего несколько дней после ночевки в осетинской сакле, открывается, что штабс—капитан "имел глубокие сведения в поваренном искусстве" и доказал это— "удивительно хорошо зажарил фазана" и даже полил его невесть где добытым "огуречным рассолом".

Пытаясь уговорить Печорина задержаться на почтовой станции хотя бы часа на два, он соблазняет его тем же кавказским деликатесом: Допускаю, что это всего лишь колоритная подробность, попавшая на "дагерротип" в результате случайного смещения "видоискателя", но не исключено, что, дважды задержав наше внимание на реальных, кулинарных фазанах, Лермонтов хотел, чтобы мы вспомнили: Короче, по—моему, есть все-таки некоторое основание допустить, что Лермонтов не просто позволил себе удовольствие обыграть такое "вкусное", такое кавказское словцо — фазан!

Но может быть, и с умыслом вставил его в роман как своеобразное метафорическое зеркальце — для восполнения объема!.

Впрочем, к середине —х "петербургским слеткам" наскучили и очень дешевые фазаны, и пояса под чернью, и даже шашки. У них появилась страсть к куда более опасным кавказским игрушкам.

Приземлившись в Ставрополе, добровольцы, в соответствии со своими намерениями и склонностями, выбирали подходящую экспедицию. Те немногие, кто желал "практически научиться военному ремеслу", просились, как правило, на Левый фланг, где в те годы с —го по —й распоряжался А.

Вельяминов, человек в высшей степени благородный, из старых ермоловцев, и где действительно шли серьезные бои, имевшие влияние на ход "вечной войны". Истинные же "фазаны", те, кто прилетал на Кавказ в надежде на сильные впечатления и скорые отличия, стремились попасть за Кубань, в распоряжение легендарного Г.

Засса, прозванного горцами "шайтаном". Вот что пишет об этом кумире петербургских удальцов уже упоминавшийся Е.

Ловко составленные реляции доставляли награды участникам этих экспедиций. Поэтому приезжая молодежь с особенною охотою просила о прикомандировании к щтабу начальника правого фланга. Засс ласкал людей со связями и давал им способы к отличию. За то благодарные "фазаны" с восторгом рассказывали в петербургских салонах о подвигах шайтана… Нельзя отрицать, что Засс был замечательно храбрый офицер, отличный наездник, хорошо знал черкесов… Но, предоставленный самому себе, он дал волю своим инстинктам и обратил войну с горцами в особого рода спорт, без цели и связи с общим положением дел".

Этот особого рода спорт был занятием, не имевшим ничего общего с нравственностью: Наверняка знал и Лермонтов про подвиги "пришельца от стран Запада" под этим пышным титулом в "Проделках на Кавказе" выведен Г. Попав в Ставрополь впервые, поэт, поддавшись уговорам родственника своего, генерала Петрова, также попросился "за Кубань".

В деле, однако, в ту первую ссылку участвовать ему не пришлось. Год —й был особым: Николай Первый, устав от Высочайшей ревизии Кавказских Пределов, закубанскую осеннюю экспедицию отменил, заменив бранную забаву Тифлисским парадом отборных батальонов Отдельного Кавказского корпуса.

А к весенней Лермонтов, приехавший в столицу Северного Кавказа лишь в первых числах мая, опоздал: Однако для встречи соперничающих героев выбрал все-таки Правый.

Печорин знакомится с Грушницким в деле за Кубанью, то есть под началом у самого "шайтана". Словом, и тут, при выборе и начальника, и рода военной забавы поступает как. Если мы примем во внимание немаловажную эту реалию, нам, пожалуй, и приоткроется смысл туманной, словно бы зависающей в пустоте фразы, той дневниковой заметы, где Григорий Александрович говорит о напряженных отношениях с Грушницким, но не разъясняет их настоящей причины: Грушницкий слывет отличным храбрецом; я его видел в деле: Это что-то не русская храбрость!.

Я его также не люблю: Приезд его на Кавказ — также следствие его романтического фанатизма". Что ни пассаж, то ребус! Попробуем все-таки его расшифровать… Как доказал Я. Махлевич []полк, в который записался юнкером начитавшийся Марлинского юный провинциал, — Кабардинский егерский. Вообще-то это одно из самых боевых "чернорабочих" воинских подразделений Правого фланга, так же, как и знаменитый Тенгинский пехотный полк, куда вскоре, после дуэли с де Барантом, будет отправлен и автор романа.

Так что поступок Грушницкого, если взглянуть на него глазами уездной барышни или даже ученой московской княжны, вполне может сойти за желание узнать, что же такое настоящая война. Однако Печорину, который сам побывал на Правом фланге, возможно, понятно и иное: Расчет, если он был, оправдал себя: Затем из той же "шайтановской" сумы Грушницкому перепадает еще одна милость: Да, Грушницкий не относится к тем баловням судьбы, которых обычно "ласкал" Засс.

Но ведь и его отличная—не русская—храбрость у "шайтана", которого "левые", и прежде всего Алексей Александрович Вельяминов — "человек с обширными познаниями, глубоким умом, твердым и оригинальным характером", обвиняли именно в том, что "шайтан", может быть, и храбр, но на не русский манер, — могла вызвать симпатию.

Впрочем, и отвага самого Григория Александровича, в сравнении со скромным, не бьющим на эффект мужеством Максима Максимыча, тоже порой выглядит, скажем так, не совсем уж русской.

А что если это тот, редко используемый в "Герое…", но вполне законный по эстетическим понятиям тех лет прием, когда авторский голос непосредственно включается в "общий поток текста" []? Что до Печорина, то его, похоже, раздражает иное, а именно то, что он-то, увы, не включен в список отличившихся в том самом Деле, за которое какой-то Грушницкий — человек без имени и связей — получил один из самых престижных тогда, в глазах военного человека, орден: Увидев, что хромающему георгиевскому кавалеру хорошенькая незнакомка оказывает знаки особенного внимания, Печорин испытает унизительное для его самолюбия чувство — "неприятное, но знакомое": Уж если столь несерьезное предпочтение для уверенного в своей неотразимости светского льва так сильно уязвило Печорина, то как же мог задевать его самолюбие этот маленький серебряный крест?

Кстати, именно с креста начинается в романе рассказ Печорина о Грушницком; про сложение, возраст, привычки и особенности — потом, а начинается с упоминания об этой исключительной награде. Еще и княжна не замаячила на горизонте скучающего "тигра", а он уже чувствует, что его отношения с Грушницким куда серьезнее, чем обычная "психологическая несовместимость"!

Внимательный читатель романа не может не заметить, что в стилистическом отношении "Герой нашего времени" неоднороден: А вот в "Княжне Мери" их на удивление много: Тут тебе и откровенный адюльтер, и поджидающие счастливого любовника в почти опереточных кустах "мстители", и связанные шали, с помощью которых Печорин выбирается из спальни Веры, — почти джентльменский набор "французского водевиля".

А что если все это не случайно? А что если Лермонтов дает нам понять: Печорин пусть и не сочиняет впрямую, но все же делает роман? Вспомните формулу из письма Лермонтова к А.

Причем роман, цель которого — лишить претендента, то есть Грушницкого, малейшей возможности стать его героем! А что если недаром в рукописи главка "Максим Максимыч" кончалась следующим абзацем: Это прямое указание ключ! Иначе как объяснить хотя бы такую фразу: Но как-то слишком уж отвратителен — карикатурно! И где гарантия, что и Максим Максимыч не оказался бы похожим на этого пошлого армейца, если бы нам его представил иной офицер — не тот, что вез с собой записки о Грузии, а тот, что, участвуя в трагической для обеих сторон войне и тоже ведя Журнал, заносит на его страницы лишь то, что касается его собственной персоны?

Внимательно, не пропуская ни одного смыслового оттенка, перечитайте первые страницы "Княжны Мери". Это все говорится о Грушницком. Но разве Печорин чем-нибудь — на протяжении всего Журнала — занимается, кроме как собой? Разве не на эффект рассчитаны все его действия?